Мой сын Паата в двенадцать лет так нагрубил своей маме, что довёл её до слёз. Бабушка и сестра пытались с ним...

поговорить, но в такие моменты вмешиваться нельзя. Даже объяснения отца ни к чему не приведут.
Я ничего не сказал.

Прошла неделя, сын уже забыл о случившемся. Показать ещё
И я подошёл к нему и пригласил прогуляться для "мужского разговора". Такого, о котором мама не должна была ничего знать.
Мы шли молча, а потом я обратился к сыну:
- Хочу, чтобы ты дал мне совет. Однажды я влюбился в одну женщину. И я пообещал ей, что если она выйдет за меня замуж, то я никогда не дам её в обиду. Как ты считаешь, это правильно?
- Конечно, правильно, — ответил он.
- А ты, когда влюбишься, дашь своей будущей жене такое же обещание?
- Конечно, дам! — ответил Паата.

И тогда я ему сказал:
- Теперь помоги мне, пожалуйста. Я не знаю, как быть со своим сыном, который обидел мою любимую женщину. Подскажи, что мне делать. Ведь я дал ей обещание.

Это и есть шоковая терапия. Он долго, долго молчит. Но то, что в этот момент кипит внутри него  —  именно это и творит человека.
- Накажи меня, — наконец говорит он.
- Зачем? Я не для этого тебя позвал. Нас двое, и мы должны защищать наших женщин. Поможешь мне в этом?
- Помогу, — отвечает Паата.
Я жму ему руку и говорю:
- Пойдём домой. И давай об этом никто не узнает: ни мама, ни бабушка. Это будет наш, мужской разговор.

Шалва Амонашвили, советский педагог, доктор психологических наук